За жестокими фактами ее жизни скрываются глубокие истины

 

КОПЕНГАГЕНСКАЯ ТРИЛОГИЯ
Детство, юность, зависимость
Туве Дитлевсен

«Я знаю, что у каждого человека своя правда», - пишет Туве Дитлевсен в «Детстве», первом томе своих прекрасных и бесстрашных воспоминаний. «К счастью, все устроено так, что вы можете хранить молчание об истинах в своем сердце; но жестокие серые факты записаны в школьных записях и в мировой истории ».

То, что датский автор (1917–1976 гг.) Был известен в своей стране к 20 годам, написав большой объем работ, включающий 11 сборников стихов, семь романов и четыре сборника рассказов, не означает, что выразить эти истины было легко. Факты ее ранней жизни в суровом уголке района Вестербро Копенгагена были серыми и часто достаточно жесткими: Гитлер приходил к власти, ее отец потерял работу, образование Дитлевсен закончилось средней школой. Ее симпатичная, подвижная мать высмеивала ее желание быть поэтом, говоря ей, что «все написанное в книгах - ложь». Лучшее, на что она могла надеяться, - это выйти замуж за «стабильного квалифицированного рабочего, который приходит домой с еженедельной зарплатой и не пьет».

Но пока будущий автор занимался домашними делами, «длинные загадочные слова начали ползать по моей душе, как защитная мембрана. … Когда эти световые волны слов пронеслись сквозь меня, я знала, что моя мать не могла ничего сделать со мной, потому что она перестала быть для меня важной. Моя мама тоже это знала, и ее глаза наполнялись холодной враждебностью.

Мемуары Дитлевсена, теперь опубликованные в едином томе под названием «Копенгагенская трилогия», первоначально вышли на датском языке как отдельные книги: «Детство» и «Юность» в 1967 году; удивительная третья, «Зависимость», в 1971 году. При совместном чтении они образуют особый шедевр, который помогает заполнить особый вид пустоты. Трилогия прибывает как что-то, найденное глубоко в ящике бюро предков, секрет, спрятанный среди носков, саше и фотографий мертвых любовников. Удивляет не только его пропитанная чернилами непосредственность и жизненность - главы имеют качество только что написанных дневниковых записей, плавно переведенных Тийной Наннелли и Майклом Фавала Гольдман, но и то, что он вообще существует. Это немного похоже на открытие, что Лила и Лену, вымышленные героини неаполитанского квартета Елены Ферранте, были настоящими.tradone .

Почему именно Дитлевсен потребовалось так много времени, чтобы привлечь внимание англоязычных читателей, - вопрос, который вызывает некое дежавю. Мы спрашиваем об этом всякий раз, когда «открываются» единичные голоса, такие как бразильская модернистка Кларис Лиспектор, блестящая венгерская писательница Магда Сабо или плодовитая американская писательница рассказов Люсия Берлин. Сама постановка вопроса - кем? - указывает на степень прихоти и предвзятости, когда литературный истеблишмент рассматривает, каких писателей переводить, кому предоставить культурный авторитет и место в коллективном сознании.

Можно также подумать об Эдне О'Брайен или Джин Рис, женщинах, которые жаждали иного масштаба существования, чем предполагала мировая история, не говоря уже о ставках для одаренных, чувствительных девушек без денег. Подобно О'Брайену и Рису, Дитлевсен хотела любви, детей, искусства, дома - «быть живописцем и художником», как выразилась портретист Элис Нил - и заплатила цену в радикальной изоляции, хотя она редко бывала одна. ее обреченная живость - песня сирены для некоторых мужчин. Она умерла от собственной руки в 58 лет и потеряла популярность как «популярный» писатель, и этот дескриптор использовался для отстранения успешных женщин от критической истории. Но более молодое поколение писателей, в том числе Дорте Норс, который охарактеризовал Дитлевсен как «Билли Холидей поэзии» за доступность ее сложности,

Таким образом, кажется правильным, что собственная мать Дитлевсен занимает столь заметное место в этих мемуарах, а ее любовь к дочери ощущается, хотя и едва ли, через скрученную ткань ее собственной несостоятельности. Юная Туве уже умеет читать и писать в свой первый день в школе, и директор упрекает мать за то, что она учила ее слишком рано. «Моя мать немного отодвигается от меня и слабо говорит:« Она выучила это сама, это не наша вина », - пишет Дитлевсен. «Я смотрю на нее и сразу многое понимаю. Она меньше других взрослых женщин, моложе других матерей, и за пределами моей улицы есть мир, которого она боится. И всякий раз, когда мы оба боимся этого вместе, она ударит меня ножом в спину. Руки матери, с отвращением отмечает она, пахнут мылом для посуды.

Многогранные истины Дитлевсена имеют тенденцию резать более чем одним способом - удар в сердце, удар в горло. Партия подтверждения, которую устраивает ее мать, чтобы ввести ее, в 14 лет, в рабочие ряды, - это еще один набор нежно завернутого ужаса. Ловушка сыновней почтительности не потеряна для Дитлевсена, но избежать судьбы низких ожиданий и низкооплачиваемой работы никогда не так просто, как признать их жестокие серые факты. Сначала она играет это для комедии о синяках, рассказывая о работе няней маленькому мальчику, который говорит ей: «Ты должна делать все, что я говорю, иначе я тебя пристрелю». Когда она, наконец, зарабатывает достаточно денег, чтобы арендовать свою собственную комнату, где можно писать, она оказывается в ночлежке, которой управляет дерзкий нацист, который громко произносит речи Гитлера по радио, но жалуется на стук пишущей машинки Дитлевсена.

К 20 годам Дитлевсен вышла замуж за своего первого редактора, крепкого, импотента, на три десятилетия старше ее, который печатает ее работы в своем небольшом литературном журнале, представляя себе «стабильного квалифицированного рабочего», которого ее мать считала своей судьбой. (Дитлевсен издает свою первую книгу стихов, «Душа девушки», в 1939 году, и ее правдивая фраза привлекла к ней преданных читателей.) Но ничто в первых двух томах ее мемуаров не подготовит вас к тому, что будет дальше. Ее третий брак с врачом-социопатом, который регулярно вводит ей демерол - «это имя звучит как пение птиц» - почти убивает ее. Это действительно убивает в течение многих лет ее желание писать, защитную мембрану слов, которая сопровождает ее с детства, растворяясь в химическом забвении. Столь беспощадно презренна ее трактовка зависимости - мне часто приходилось делать паузу, пальцем в книгу,

Спустя какое-то время после ее третьего развода слова возвращаются, и Дитлевсен издает в 1968 году свой великий роман «Лица». Переизданный в этом году в Великобритании, он отражает диссоциированное психическое состояние детской писательницы Лизы, которая галлюцинирует голоса и лица, последние - бестелесные, плавающие, часто детские, - вдохновляющие необычную прозу книги. «Некоторым из них, особенно девочкам, пришлось прожить детство своей матери, пока их собственное лежало в секретном ящике», - объясняет Лиз. «Их голоса вырывались из них, как гной от язвы, и звук пугал их, как когда они обнаруживали, что кто-то читал их дневник, даже если он был заперт среди хлама и старых игрушек с того времени, когда они носил выброшенное лицо четырехлетнего ребенка.

По мере того, как параноидальная Лиза убеждается, что ее муж замышляет склонить ее к самоубийству, голоса усиливаются, обвиняя ее в различных преступлениях: в том, что она невнимательная жена, непостоянная мать, солипсистский писатель. «Вы никогда не видели ничего, кроме себя во всем мире», - представляет она себе любимую дочь Ханне, упрекая ее. Это безумие может быть более острым, чем рациональное, - резонансная ирония романа, которая все еще присутствует. Так, конечно же, совершается преступление женской субъективности, считая себя достойным литературным предметом, достаточно емким, чтобы вместить множество людей.

Спустя полвека все это - ее необычайная ясность и несовершенная женственность, ее безоговорочный рассказ о борьбе за примирение искусства и жизни - все еще остается. Конструирование мемуаров (и его стильного молодого кузена, автофиксации) включает в себя организующий фильтр ретроспективы, создавая впечатление, что жизнь - это непрерывная повествовательная катушка действия и следствия, смыслов, подлежащих универсализации. Отказ Дитлевсен представить свои недостатки как шаги на пути к некоему мифическому плану самосознания напоминает мне о том, насколько мощной может быть форма, лишенная этого притворства. Только в конце ее мемуаров, где мы находим ее такой, какой она была, когда писала их - цепляющейся за обрывки самой себя, чужой для своих детей, осторожно возвращающейся к странице, голод, живущий в ее жилах - действительно ли я понимал, что вызвало эти редкие и неизгладимые тексты: желание наконец избавиться от своего стыда. Голос Дитлевсен, застенчивый и забавный, твердо убежденный в своих ошибках, является долгожданным дополнением к тому канону женщин, которые показали нам свои тайные лица, чтобы мы могли носить свои собственные.

Меган О'Грейди - писатель в журнале T: The New York Times Style Magazine и доцент Университета Колорадо в Боулдере.

КОПЕНГАГЕНСКАЯ ТРИЛОГИЯ
Детство, юность, зависимость
Туве Дитлевсен
Перевод Тиины Нунналли и Майкла Фавала Гольдман
370 стр. Фаррар, Штраус и Жиру.